Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

watashi

***

Тень таинственного терема.
(Бог оттуда - ни ногой).
Электрическое дерево
ветки выгнуло дугой.
К небу тянется напористо,
в тёмноискренную тишь,
где так горестно, так горестно
ты, мой спрятанный, молчишь.
Ведь нельзя по древним ящикам
со вторым и третьим дном
шарить нашим ослепляющим
электрическим огнём.
Лишь калечить пальцы сослепу
о колючие табу,
и читать молитвы ослику,
и надеяться в гробу.
watashi

***

Бог подозвал меня к доске,
журчал на птичьем языке.
Но я не понял маразматика.
Потом, в условии, одно
я чудом вычитал - "дано"
и догадался: математика.

И всё. Позорище, ага.
Я в нём почувствовал врага.
И всё раздвоилось мучительно.
Потом оправдывался: сон,
и много нас, таких персон,
тайком ругающих учителя.

Приснись ты мне ещё хоть раз,
как школьной жизни парафраз,
наверно, я бы понял фокус.
А так - запомнил, что сумел.

Что на доске крошился мел.
Что на столе у бога - крокус.
Что на груди его блестит
полурасстёгнутая молния.

И выпрямленный аммонит -
его указка школьная.
watashi

медвежених

Мать говорила: он любит вежливых, ты же, Белянка, девица дерзкая.
Девочке чудилось: вот Медвежених лезет в окно и трясётся детская.
В страхе она прибегала к матери: "Мама! Он тут! Он меня заметил!"
Женщины с дочками невнимательны; мать отвечала ей: "Это ветер".
Так начинается их история, так она вьётся, подобно поясу.
Было хозяйство в глуши устроено, долго туда добираться по лесу.
Тут же, поблизости у излучины, в соснах, задумавшихся о шхуне,
жил то ли зверь, чудесам обученный, то ли отшельник в медвежьей шкуре.
Время несётся на полной скорости, лес у порога стучит по-плотницки.
И не получится связной повести, если дитя не пойдёт на поиски.
Девочка знает лису и зяблика, знает ежа и чижа. Ещё бы
только разок увидать хозяина этой величественной чащобы.

Лето в ладони сжимает комнату - яркое, душное, земляничное.
Ходит Белянка купаться к омуту, думать не думая о приличиях.
В камни вжимается, будто ящерка, радугу клеит к своим оборкам.
И у реки замечает спящего; шкура лежит у него под боком.
Думает: вот он какой, Медвежених. Дура я дура - "медведь в ошейнике"!
Что его держит среди отверженных? Разве такие идут в отшельники?
С профилем будто бы отутюженным; светлые, статные, словно боги...
Только такого звала бы суженым, жили бы счастливо мы в берлоге.
Речка бормочет свои невнятности, вечер стирает остатки радуги.
Вот он встаёт в ореоле святости, рядом его светлячки-привратники.
Вот он уходит в свои ущелия, мрак разливается - только капни
солью в забытое угощение, быстро черствеющее на камне.

Злое намеренье, как ни прячь его, крылья подрежет всему хорошему.
Ходит Белянка мрачнее мрачного, в сердце катает любви горошину.
Ходит, обдумывая мучительно в бане, у печки и над корзиной,
как половчее заполучить его - не подношениями, так силой.
Шкура исправно хранит хозяина, шкура смотреть и молчать приучена.
Только у черепа пасть раззявлена, словно над чем-то смеётся чучело.
Изредка шкура на солнце сушится, бьётся на ветке, как на качелях.
Мухи жужжат: "Надоело слушаться?"
"Мой бенефис!" - восклицает череп.
Видит Белянка медвежью мантию - зрелище, надо признаться, то ещё.
В памяти живы рассказы матери про заколдованное чудовище,
вся эта сказочная алхимия, спящая в луке и чечевице...
Чучело ей говорит: "сожги меня"; девочка счастлива подчиниться.

Дымка у сосен гостит в навершиях. Смотрит Белянка с неясной робостью,
как приближается князь отверженных, канатоходец над вечной пропастью;
как, не сбавляя бесшумной поступи, без колебания входит в пламя,
и угольков золотые россыпи переливаются под стволами.
Пламя к святому на полпути ещё. Он проповедует с болью в голосе:
"Было для зла у меня вместилище, шкура - название этой полости.
Пьяницы с пивом, ворьё с наколками, жертвы желаний, рабы идеи -
были не более, чем осколками этой великой медвежьей тени.
Вот и не стало снаружи вражьего, вот и конец моего служения.
Сколько я прожил, сгорая заживо, столько я чувствовал это жжение.
Пусть же меня обглодают дочиста, время помножив на расстоянье,
свет, означающий одиночество, тьма, означающая слиянье".

Время не любит людские странности, выступы сглаживает на местности.
Девочки тоже живут до старости и умирают в глухой безвестности.
Только порой замечают странники возле убогих лесных каморок
дымку - но это чадят торфяники, чью-то фигуру - но это морок.
Старая чаща стучит по темечку дятловым клювом. А лето-жадина
тёплым дыханием греет девочку - ту, что у жизни была украдена;
падает, вечером обездвижено, в сныть и тяжёлую паутину.
В потной ладони сжимает хижину и превращает её в руину.