Tags: стихи на букву м

watashi

***

Мы гуляли в Москве необычной,
далеки от Москвы.
Где сирени вздымались кавычки
в обрамленье листвы.
Где, ломая упругие ветки
у чужих гаражей,
две бабули одной малолетке
намутили дрожжей.
Что забудется – то и приснится
где-то в самом конце:
и расплывчатый штамп на странице,
и синяк на лице.
Слабых сумерек хлеб пропечённый,
пресноватый на вкус, -
и старик забывает, о чём он,
и забыл карапуз.
Лишь сирень на квартиры к знакомым
залезает тайком,
о карниз опираясь надломом,
как родным локотком.
watashi

вот пишешь-пишешь про подписные ресурсы, а потом их содержимое просачивается в мозг...

Мы оба любим
старинные сказки об этом мире.
Запахло югом,
хотя до границы не меньше мили, -
точней, сезон, обращённый в милю.
С его приходом
все богословы стучатся к Миню
за Новым годом:
"Приклеим север
к изнанке юга," - они резвятся.
И все святые сидят в Брюсселе,
кромсая святцы.
watashi

***

Море волнуется, море волнуется,
море волнуется - раз.
Голос мороженой мойвы на улице:
"Люди забыли про нас".
Ночью прилив затопляет аквариум,
и пузырятся слова:
"Нам не бывать обездоленным варевом!"
Море волнуется; два.
Даже усталые банки консервные
с тем, что застыло внутри,
шепчут про воды с востока и севера.
Море волнуется. Три.
"Люди, наденьте железные панцири,
вовремя выйдите вон".
Море волнуется; липкими пальцами
крутит и мнёт Рубикон.

Ещё сочинила стишок про Армароса, но его я смущаюсь показывать =)
watashi

просто так

Мне нравился 15-й трамвай.
Он ездил часто, но довольно полный.
(Их было много, сумасшедших молний
на рукавах Москвы, не забывай).
Путь оживляли несколько оград,
расписанных символикой упрямой,
роддом, который маму сделал мамой,
и остановка Детский комбинат.
И часто в легкомысленном бреду
казалось людям, едущим в трамвае,
что весело родиться на ходу,
в сыром лесу, как в дровяном сарае,
у публики почтенной на виду.
А кто молчал и выглядел как панк,
смотрел, как в безвоздушное пространство
выходит белый шар из пенопласта,
наш стотысячелетний Луна-парк.
watashi

малевич

Трень да брень дверной звонок в середине дня.
- Вы - Малевич? Здравствуйте. Я - Чёрная Простыня.
Я хочу быть вашей... - И в сторону, как в потёмки:
- Кем угодно - от модели до экономки.

Простыня ему затмевает свет,
щедро платит, под ноги едва не стелется.
И художник дописывает портрет.
И внутри мычит кровяное тельце.

С этих пор, по слухам, его пасут
неизвестные силы. Это такой абсурд,
что не знаешь - казаться сломленным или гордым.

И когда приходит Чёрная Простыня,
он хватается за обтрёпанные края
и взлетает над городом.
watashi

медвежених

Мать говорила: он любит вежливых, ты же, Белянка, девица дерзкая.
Девочке чудилось: вот Медвежених лезет в окно и трясётся детская.
В страхе она прибегала к матери: "Мама! Он тут! Он меня заметил!"
Женщины с дочками невнимательны; мать отвечала ей: "Это ветер".
Так начинается их история, так она вьётся, подобно поясу.
Было хозяйство в глуши устроено, долго туда добираться по лесу.
Тут же, поблизости у излучины, в соснах, задумавшихся о шхуне,
жил то ли зверь, чудесам обученный, то ли отшельник в медвежьей шкуре.
Время несётся на полной скорости, лес у порога стучит по-плотницки.
И не получится связной повести, если дитя не пойдёт на поиски.
Девочка знает лису и зяблика, знает ежа и чижа. Ещё бы
только разок увидать хозяина этой величественной чащобы.

Лето в ладони сжимает комнату - яркое, душное, земляничное.
Ходит Белянка купаться к омуту, думать не думая о приличиях.
В камни вжимается, будто ящерка, радугу клеит к своим оборкам.
И у реки замечает спящего; шкура лежит у него под боком.
Думает: вот он какой, Медвежених. Дура я дура - "медведь в ошейнике"!
Что его держит среди отверженных? Разве такие идут в отшельники?
С профилем будто бы отутюженным; светлые, статные, словно боги...
Только такого звала бы суженым, жили бы счастливо мы в берлоге.
Речка бормочет свои невнятности, вечер стирает остатки радуги.
Вот он встаёт в ореоле святости, рядом его светлячки-привратники.
Вот он уходит в свои ущелия, мрак разливается - только капни
солью в забытое угощение, быстро черствеющее на камне.

Злое намеренье, как ни прячь его, крылья подрежет всему хорошему.
Ходит Белянка мрачнее мрачного, в сердце катает любви горошину.
Ходит, обдумывая мучительно в бане, у печки и над корзиной,
как половчее заполучить его - не подношениями, так силой.
Шкура исправно хранит хозяина, шкура смотреть и молчать приучена.
Только у черепа пасть раззявлена, словно над чем-то смеётся чучело.
Изредка шкура на солнце сушится, бьётся на ветке, как на качелях.
Мухи жужжат: "Надоело слушаться?"
"Мой бенефис!" - восклицает череп.
Видит Белянка медвежью мантию - зрелище, надо признаться, то ещё.
В памяти живы рассказы матери про заколдованное чудовище,
вся эта сказочная алхимия, спящая в луке и чечевице...
Чучело ей говорит: "сожги меня"; девочка счастлива подчиниться.

Дымка у сосен гостит в навершиях. Смотрит Белянка с неясной робостью,
как приближается князь отверженных, канатоходец над вечной пропастью;
как, не сбавляя бесшумной поступи, без колебания входит в пламя,
и угольков золотые россыпи переливаются под стволами.
Пламя к святому на полпути ещё. Он проповедует с болью в голосе:
"Было для зла у меня вместилище, шкура - название этой полости.
Пьяницы с пивом, ворьё с наколками, жертвы желаний, рабы идеи -
были не более, чем осколками этой великой медвежьей тени.
Вот и не стало снаружи вражьего, вот и конец моего служения.
Сколько я прожил, сгорая заживо, столько я чувствовал это жжение.
Пусть же меня обглодают дочиста, время помножив на расстоянье,
свет, означающий одиночество, тьма, означающая слиянье".

Время не любит людские странности, выступы сглаживает на местности.
Девочки тоже живут до старости и умирают в глухой безвестности.
Только порой замечают странники возле убогих лесных каморок
дымку - но это чадят торфяники, чью-то фигуру - но это морок.
Старая чаща стучит по темечку дятловым клювом. А лето-жадина
тёплым дыханием греет девочку - ту, что у жизни была украдена;
падает, вечером обездвижено, в сныть и тяжёлую паутину.
В потной ладони сжимает хижину и превращает её в руину.
watashi

морф

А может быть, он так давно
всем оборачивался безотчётно, -
то превращался в лунное пятно,
то в ливня быструю чечётку,
то в дерево, чей узловатый низ
покрылся мхом, то в камень при дороге, -
что даже в день, когда сказали боги:
"Смотри, не обернись!"
(на той реке, чьё гибельно питьё,
и в облаках речного гнуса),
он всё же перекинулся - в Неё,
и к мертвецам переметнулся.
Он бродит там и жжёт подземный торф,
и в темноте на рыбу ставит сети -
печальный оборотень, величайший морф, -
пока Она, оторва из оторв,
забыв о нём, живёт на этом свете.
*
Забыла вот признаться, что на мысль эту меня натолкнула одна строка Кривулина. Думаю, упомянуть об этом надо, чтобы всё по-честному было.
watashi

***

Мусор лета. Боевые ночные мурки.
Чьи-то фары - золотые огни любви.
Тополя шуршат в замызганном переулке.
Ляг на землю и сам себя задави.
Отмени свои конечности, дай колёса.
И увидишь на сияющем пятачке:
мусор лета, да. Отбросы, одни отбросы.
Липы шепчутся в дряхлеющем тупике.
Выпей чаю да съешь этих мягких французских булок.
Алфавит сошёл туда же, где он возник.
Тополя шуршат: замызганный переулок.
Липы вторят: ветхий, как жизнь, тупик.
watashi

маленький стресс

1.
Вместо слёз не сморгни
свет, который на чёрном
фоне, в чёрные дни,
оставался включённым.
Пусть он тихо течёт
и струится. Попробуй
наплевать на щелчок
вылетающих пробок.
2.
Сколько суток грибок
рос на булочке ситной
и гремел водосток,
обернувшись клепсидрой?
Ты не знаешь. Не жаль.
Полюбив некрасивых,
ты от них убежать
не сумеешь, не в силах.
3.
Этот маленький стресс
будет смысла исполнен,
если рядышком лес
коченеет в исподнем.
Если небо - как зал,
где хранятся хоругви.
И чернеет в глазах.
По фрагменту.
По букве.

Это мне пустая дача приснилась. И в голове теперь вертится этот старый стишок. Я его даже ни в какие каноны не включала, а вот же, помню.
watashi

***

Мне нравится, что сумерки за шторами
дают намёк на уменьшенье дня.
И те предметы нравятся, которые
переживут когда-нибудь меня.

Я воздаю им маленькие почести
за то, что говорят они "не трусь",
едва лишь я, во всей своей непрочности,
на их родную прочность обопрусь.